Выражение лица

На Петровке мостовая,
как военная тропа.
Равнодушно-деловая
по тропе течет толпа.
Чемоданы, сумки, кейсы –
вереницей без конца…
Кудри, лысины и пейсы,
Но – ни мысли, ни лица!

Выражение лица –
это божия отметка.
Это так бывает редко –
выражение лица.

Выхожу я, рот разинув,
на Бульварное Кольцо.
Здесь поменьше магазинов.
Может, здесь найду лицо?
Здесь – центральные конторы –
верный признак всех столиц.
Персональные моторы,
все в костюмах – но без лиц…

Выражение лица –
это божия отметка.
Это так бывает редко –
выражение лица.

Со стены глядит уныло
самый главный коммунар.
И профессор с красным рылом
начинает семинар.
Если мысль – то мысль чужая,
перемены – по свистку.
Если что и выражает –
лишь зеленую тоску…

Выражение лица –
это божия отметка.
Это так бывает редко –
выражение лица.

Пьяный лидер черной сотни
держит речь – и смех и грех!
Как кобель из подворотни,
он облаивает всех.
Он в масонов верит твердо,
призывает “не зевать!”.
А при всем при этом морда –
только гвозди забивать.

Выражение лица –
это божия отметка.
Это так бывает редко –
выражение лица.

Мы все время одобряем
и всегда возмущены.
То надежды мы теряем,
то – последние штаны.
Ни грустить, ни веселиться
не умеем мы, как все.
Поглядите в наши лица!
В них – мечты о колбасе…

Выражение лица –
это божия отметка.
Это так бывает редко –
выражение лица.

Ой ты, русская землица!
Или в нашей полосе
выразительные лица
эмигрировали все?
Может, их там уважают,
ублажают дурь и спесь,
и они там выражают,
что не выразили здесь?

Выражение лица –
это божия отметка.
Это так бывает редко –
выражение лица.


Кредо

Мы привыкли суетиться,
выходить из берегов.
Побыстрее расплатиться,
чтоб опять набрать долгов.

Ни продаться, ни купиться
так, чтоб что-нибудь скопить.
Побыстрее бы напиться,
протрезветь и снова пить…

Пригласишь на ужин друга,
а завалят всем гуртом.
Заведешь себе супругу –
как избавишься потом?

Заведешь себе собаку –
с ней гулять три раза в день.
Разнимать полезешь драку
и схлопочешь по балде…

Засидишься в старых девах –
чем гормоны усыпить?
А пойдешь “гулять налево” –
можно что-то подцепить.

Не пойдешь “гулять налево”,
так напьешься допьяна.
Мол, жена – не королева,
да и сам – мешок говна.

Кончен бой.  Сыграли трубы.
Пало знамя.  Сдан редут.
Заведешь вставные зубы –
их соседи украдут.

Купишь дом – и не потянешь,
не расплатишься вовек.
В чебуречную заглянешь –
там несвежий чебурек…

Не совершай необязательных движений,
не принимай необязательных решений,
не создавай себе “матрасных” сбережений:
инфляция их съест наверняка.
Не увлекайся чересчур игрой и пьянством,
не отличайся незавидным постоянством,
не заполняй собою время и пространство
и всякий раз считай до сорока!


Своя война

Средневековье, злые времена…
В те времена случалась не однажды
всеобщая удельная война,
где каждый воевал
буквально с каждым.

А что сейчас?  Коробушка полна.
И вроде бы живём и в ус не дуем.
Увы!  У всех у нас своя война,
и мы её по-своему воюем.

Воюем – до победы над собой –
со здравым смыслом,
с собственным здоровьем.
Приняв почётный, но неравный бой,
воюем насмерть с тёщей и свекровью.

И рядом – постаревшая жена,
а хочется, понятно, молодую…
У каждого у нас своя война,
и мы её тихонечко воюем.

За то, чтоб на халяву покутить.
За то, чтобы отдельно, а не хором.
За то, чтобы урвать и не платить.
За то, чтоб первым
стать под светофором.

Мы с бодуном воюем с бодуна.
Завидуем, ревнуем, негодуем…
У каждого из нас своя война,
и мы её настойчиво воюем.

А вот мой друг – такой милитарист! –
идёт сквозь жизнь,
не выпуская древка.
И кажется ему, что он солист,
и что нужна лишь лёгкая подпевка.

Но я заметил – и не в первый раз –
смешную ситуацию такую:
в его проблемы по уши увяз,
я вместе с ним его войну воюю.

А если президент большой страны,
устав от словоблудья над бюджетом,
решает, что настал черёд войны,
возможно, сам не сомневаясь в этом,

тогда народ, безмолвный наш народ,
проглотит всё,
не поперхнувшись даже,
и дружно президенту подпоёт,
и за него на той войне поляжет.

Сан-Пабло.
Калифорния.
Весна…
А что там день грядущий
нам готовит?
Неужто завтра – новая война
и снова реки слёз и реки крови?

А надо мной – небес голубизна
и ласковое солнышко в зените…
У каждого из нас своя война.
Но я свою закончил.
Извините!..


День рождения

Белая скатерть.  Серебро на столе.
Закуски в керамике.  Напитки в стекле.
И гости вот-вот придут, и среди них – мужчины.
А ты рыдаешь с утра, ты размазала тушь,
и с прической не очень-то прыгнешь под душ,
так хоть умойся, подкрасься – зачем тебе сегодня морщины?

Ты такая, как есть, и всегда ей была.
Ты бросалась вперед, закусив удила,
иногда лишь залетая ко мне на чашечку чая.
И исчезала опять.  Тебя увлечь мог любой.
И только я все эти годы – рядом с тобой.
Я знаю, ты любила меня.  Просто не замечала.

А кто-то замуж выходил и даже рожал,
и цветы с огурцами на дачах сажал,
и у многих твоих подруг теперь уже внуки.
А ты ни разу не стирала мужские носки,
но очень часто сходила с ума от тоски,
хотя тебе всегда казалось, что это от скуки.

И звони – не звони, ищи – не ищи:
ты меняла колготки и меняла мужчин.
Они клевали легко, и ты меняла их просто.
И каждый твой старый, и каждый твой новый
был не копенгаген и не казанова,
не калиостро и даже не коза-ностра.

День за днем, год за годом – сколько уж лет?
Ты едва успевала заскочить в туалет:
покурить, отдышаться, поправить ресницы и губы.
И – как в омут, к тому, кто в этот вечер с тобой:
бледнолицый поэт, краснокожий ковбой…
А не ему б быть с тобой, эх, любимая, нет, не ему бы!

Снова день рождения…
Как же не всплакнуть?
Взлеты и падения
разом помянуть.
Не сдала б косметика,
не распух бы нос…
Гости б не заметили
глупых этих слез.


Гинук

Гинук, мой друг! Не дохай мне на бошку.
Ты в ней уже продохала дыру.
В твоей слюне микробы, вошки-блошки,
А это мне, представь, не по нутру.

Ты говоришь, что было бы неплохо
Вдвоем согреть холодную кровать?
Но ты и там – я знаю – будешь дохать,
А потому прошу не приставать.

Ну, неужели не понятно сразу:
Была бы ты в порядке, мы б легли?
Я ж не хочу цеплять твою заразу,
И чтоб меня в диспансер замели.

Бикицер, Соня!  Слышь, я не позволю
Остатки моего здоровья красть.
А если ты проявишь злую волю,
Я сотворю тебе такую шмасть,

Такую шмасть, такую шмасть, такую,
Что семь врачей сморкалку не спасут!
При этом я нисколько не рискую:
Меня поймет любой приличный суд.

И что ж я, как раввин, тебе толкую?
Бабья полно и я еще не стар!
Найду себе другую, не такую
Сопливую, как Cашкин сенбернар.

И что ты воешь, дура-баба Сонька?
Рыдать способна сорок раз на дню!
Я ж только намекнул тебе легонько,
А будет хуже, если объясню.

Уйди, майн либер, буду век обязан.
Что значит: «Ну, куда же я теперь?»
Азохэн вэй, я вами не повязан.
Уйди, чахотка, я закрою дверь.

Через тебя я стал ужастно нервный.
Уйди, оставь незараженным дом.
Не притворяйся местечковой стервой.
Адье, мадам, алейхем вам шолом!

Ты посмотри, как спортилась походка,
Что даже скособочились клеши!
Ты говоришь, что это – не чахотка?
Возможно.  Это – сифилис души.


Хорошо быть поэтом!

Хорошо быть, ребята, поэтом!
Всё с нуля начинать, всё с азов.
Фантазируй себе – и при этом
ни границ тебе, ни тормозов.

Всякий раз, нечто новое строя,
я свободен творить, что хочу.
Например, называю героев:
Гомофобенко и Пидарчук.

Пидарчук, например, будет бабник.
И у женщин, почти что у всех,
разгильдяй, раздолбай и похабник,
будет шумный иметь он успех.

Гомофобенко – тот будет сдержан,
постоянно следить за собой.
И страстишкам почти не подвержен,
и такой голубой-голубой.

По фантазии автора, братцы,
к одному и тому же врачу
постучатся два этих засранца,
Гомофобенко и Пидарчук.

Вот такая поэма-былина…
Доктор будет и сед, и красив.
Он им вколет по пенициллину,
на дорожку перстом погрозив.

Преступивши тревоги и страхи,
вознеся за здоровье стакан,
оба-два постригутся в монахи
и уедут служить в Ватикан.

…Я облазил весь Рим прошлым летом,
но не встретил героев своих.
Хорошо быть, ребята, поэтом!
Только пью, вот, один за троих…


Коньячок с лимоном

Вспоминаешь былого себя, на излишества падкого,
и количество данных зароков и принятых мер…
А в буфете нельзя нам уже ни мучного, ни сладкого…
Поколение наших детей занимает партер.

И текут, и летят, пролетают недели и месяцы.
Захватил и несёт в никуда этот бурный поток.
Говорили про нас: бесенята,… небось, перебесятся.
Перебесимся, ясное дело.  А дальше-то – что?

А что?  Лимон под коньячок,
и сахарок под язычок.
Не валидол, а сахарок.
Такой уютный наш мирок!

И из туфелек – в тапочки: ноги болят.  И надев очки…
И прокашляв всю ночь – всё равно мы не верим врачам!
Постаревшие бывшие мальчики, бывшие девочки,
несмотря на снотворное, часто не спим по ночам.

И всё реже и реже, увы, преферанс ли, гитара ли,
коньячок ли с лимоном заставят подняться с тахты.
Мы уже не взрослеем.  Мы просто становимся старыми.
И бледнеют, линяют и старятся наши мечты…

Ах, милый друг!  Ах, добрый брат!
Мечтать не вредно, говорят.
Порежь лимон под коньячок…
А что осталось нам ещё!?


Ода родам

Когда жену везут рожать,
мужик обязан суетиться:
и собирать, и провожать,
и после – ласково проститься.
Бессвязно что-то бормотать,
склоняясь над ее рукою,
и тут же оду начертать
в стенах приемного покоя.

Пока у баб отходят воды,
мы, мужики, слагаем оды.

Пока не ясно кто кого,
пока жена торчит в больнице,
оставив мужа одного,
мужчина должен не лениться.
он должен водки накупить,
забраться с нею на природу,
собрать друзей и с ними пить,
и прочитать им эту оду.

Какая прелесть эти роды,
что служат поводом для оды.


Цивилизация циферблатов

...И неизбежно настанет утро,
будильник новенький заблажит.
И бесполезная Камасутра
так нераскрытою и лежит.

Мы бреем щёки, мы бреем ноги
и – по Крещатику и Тверской –
летим по всякой большой дороге
сперматозойдами день-деньской.

Мы рвёмся грудью на эскалатор,
бросаем шины в потоки шин...
Цивилизация циферблатов!
Куда же, люди, мы так спешим!?

Вот мы заварим – и не доварим.
Творим, не ведая, что творим…
И знаем точно: приедет барин
и всем устроит Четвёртый Рим.

А может Пятый – да кто считает?
Их столько было – не сосчитать!
Снежинка трогательно растает…
Этап в пургу побредёт опять.

Суровым взглядом, могучим матом
пугнём и маленьких, и больших...
Цивилизация циферблатов!
Куда же, люди, мы так спешим!?

На вернисаже и на пленэре,
и после жизни – у райских врат
мы остаёмся верны манере –
гипнотизировать циферблат.

А тот, который за всё в ответе,
лишь ухмыльнётся сквозь облака:
мол, что с вас взять, вы всего лишь дети
того маньяка-часовщика…

Тут – мирный космос, там – мирный атом,
а здесь – сатрапы Сатрап-баши…
Цивилизация циферблатов!
Куда же, люди, мы так спешим!?

Взойдёт светило.  Чирикнут птички.
Присвистнет чайник.  Всхрапнёт жена.
Гудок нечаянной электрички –
и снова – полная тишина.

А я себе наливаю чаю
и пью, как-будто в последний раз…
Будильник новенький отключаю
и – по параболе – в унитаз…

Тут – патриоты, там – демократы,
а здесь – одетый в тротил юнец…
Цивилизации циферблатов
вот-вот, похоже, придёт конец…


Дворняжка

Мне не хотелось бы быть Бонапартом –
мыльные царства себе создавать,
судьбы истории ставить на карту
и – воевать, воевать, воевать…

Мне не хотелось бы быть Казановой –
женщин своих, как перчатки, менять,
вечно в азарте охоты за новой,
и – соблазнять, соблазнять, соблазнять…

Мне не хотелось бы быть Моисеем –
поводырём по пустыне блуждать,
нечто разумное, вечное сеять
и – убеждать, убеждать, убеждать…

Мне бы хотелось быть просто дворняжкой –
спать на диване и косточки грызть.
Просто дворняжкой по имени Сашка,
жизнь напролёт размышляя “за жисть”.


***
Спать пора…
Уснул Бычок,
Подперев спиной толчок…
Пьяный Мишка слёг в кровать…
Слон отправился блевать…
Дверь
Закрыта на крючок:
В туалете спит Бычок:
Спит надёжно,
Как гранит!
А Слона уже тошнит…
Что же делать?
Слон в углу
Облегчился на полу,
Обессиленно икнул
И у двери прикорнул…
А Слониха, как могла,
Всё прибрала со стола,
Всё подтёрла за Слоном
И забылась мрачным сном…


Графомания

Вот тут пытаюсь разобраться я
и даже плохо сплю поэтому:
с чего бы, братцы, в иммиграции
мы все становимся поэтами?

Причем не просто стихоплетами –
нет!  Мы же требуем внимания.
А где же медики?  Да вот они.
И есть диагноз: графомания.

И заболев, терзаем лиру мы.
А вирус ширится, мутируя.
Но никого не изолируем
и никого не депортируем.

Вооружившись сигаретами –
стихи слагать, оно не просто ведь! –
и ощутив себя поэтами,
мы начинаем стихоплетствовать.

На кухне ночью, на балконе ли
творим что можется и хочется,
кляня всех тех, что нас не поняли,
и воспевая одиночество

и все рассветное-закатное,
и все весеннее-осеннее,
и все такое непонятное…
И домочадцам нет спасения!

Ах домочадцы те болезные!
К утру добив свои творения,
мы погружаем в наши бездны их,
перебудив без сожаления.

Мы их замучаем цитатами,
завалим пошленькими штампами.
Ведь мы цветаевы-ахматовы
и пастернаки с мандельштамами.


И как бы я – совсем уже не я.
Совсем другие ощущения
по ходу самовыражения,
в процессе перевоплощения.

Ах домочадцы, домочадцы, вы
терпимей будьте и гуманнее!
Ну, что поделать – иммиграция…
И что поделать – графомания…


Киевская

Молодость, молодость…  Песни и девушки…
Ночи короткие…  Море вина…
Эх, возвратить бы всё это – да где уж нам!
Минули-канули те времена.

Город каштановый, преданый, ласковый…
Нам и беда – здесь была не беда.
В памяти доброю детскою сказкою
так и останется он навсегда.

Там на Андреевском – домик Булгакова,
там по Воровского ходит трамвай,
там пережили мы разного всякого…
Ладно, дружище, давай, наливай!

Так и живём – под сомнительной вывеской:
лишь бы быстрее и только вперёд!
Нет – посидеть, прокурить на Владимирской
у Золотых Ярославых Ворот…

Обременённые фальшью и масками,
лезем, кряхтя, на Олимп и Парнас…
Город каштановый, преданый, ласковый
всё ещё ждёт заблудившихся нас…

Там на Андреевском – домик Булгакова,
там по Воровского ходит трамвай,
там пережили мы разного всякого…
Ладно, дружище, давай, наливай!


Понедельник

Начинается неделя.
Я опять полуживой.
Выходные пролетели,
как фанера над Москвой

Бесшабашные, хмельные –
хоть немного, вроде, пил –
пролетели выходные.
Понедельник наступил.

И не так, чтоб я – бездельник.
Ну, немножко, может быть…
Не люблю я понедельник.
А за что его любить?

А на воле – как красиво!
А на воле-то – весна!
Над ручьем склонилась ива.
Опечалилась она.

А над кем?  Да надо мною
с покалеченной судьбой,
что бредет, готовясь к бою,
на работу, как на бой.

А точнее – как на бойню,
на заклание агнцов.
Не печалься, бог с тобою!
День пройдет, в конце концов

Где по замкнутому кругу
скачем наперегонки.
Улыбаемся друг другу,
демонстрируя клыки.

Покалеченные судьбы
докалечить норовим.
Нет – присесть бы, отдохнуть бы –
всем таким – полуживым.

Сумасшедшее начальство:
дым и пламень изо рта…
Тут печалься, не печалься –
не изменишь ни черта.


Сокольники

Сокольники, Сокольники…
На тротуаре столики.
Возьму пельмешек с маслицем
и светлого пивка.
Идя своей дорогою,
подрастерял я многое.
Сижу, вкушаю музыку
родного языка.

Сокольники, Сокольники…
Здесь школьницы и школьники –
как мы в года далёкие –
гуляют до утра.
Здесь весело, здесь молодо
среди большого города.
Гуляйте, люди добрые,
а мне уже пора…

Что прожито – то прожито.
Но все-таки, но может быть,
вернусь сюда когда-нибудь,
хотя б на склоне дней.
Сокольники, Сокольники,
заложники, невольники
вы юности моей.


Заявка на Нобелевскую премию по литературе.

Затопи ты мне баньку по-белому…
Аль по-черному…  Аль хоть бы как…
Отпотею душою и телом я.
Все равно ведь Иван же дурак.

Ну, дурак.  Что ж я с этим поделаю?
Не Шекспир и не Байрон – отнюдь…
Мне бы квасу.  Да баньку по-белому.
Мне бы щец бы.  Да с бабой уснуть…

Только где ж ее взять, эту бабу, мне?
Нету бабы.  Есть только жена.
Да безрука она, безалаберна,
Что сказать – поэтесса она!

Бабы – дуры.  И необходимо их
После свадьбы разок отлупить,
И поскачут, поскачут, родимые
Щи варить али баньку топить.

А с моей ведь – ни щей, ни эротики:
Только ляжем, сползает с печи
И уходит в “ночное” с блокнотиком,
И строчит, и строчит, и строчит…

Двор курями, свинями закаканный,
На крыльце голубиный помет.
Я у тестя спросил: может, как-нибудь?..
Тесть сказал, что назад не возьмет.

Оттого и хожу вечно пьяным я.
А могу помереть вообще!
Экзерсисы твои с марципанами
Не заменят ни бани, ни щей.

Зарифмуешь, вон, кабель со шнобелем,
И айда в Дом культуры скорей…
Так хоть дайте мне премию Нобеля:
Погибаю ж за ямб и хорей!


Ночной Сан-Франциско

Ночной Сан-Франциско... Огни небоскрёбчиков.
Огни фонарей в субтропической мгле...
И нищая пьянь с воспалением копчиков,
Поскольку подолгу сидят на земле.

Усталая шлюха, поправив косметику,
Поправив чулки, вновь бредёт к фонарю
В надежде, что кто-то оценит эстетику,
Не дав ей на улице встретить зарю.

Отклячит коленку и с места не сдвинется,
Поскольку наутро платить за гостиницу.

Пустынный проспект, электричеством залитый...
Поджавши коленки и сняв башмаки,
На лавочке Джонни, небритый и маленький,
Лениво считает свои медяки.

Прадедушка Джонни пахал на плантации.
Давно ни плантаций, ни дедушки нет.
А он, пребывая в грязи и прострации,
Всех белых считает источником бед.

И маленький Джонни в заплёванном скверике
Не хочет работать на благо Америки.

Мальчонка под пальмой свернулся калачиком
И белыми зубками пиццу грызёт.
Он станет игрушкой и чьим-нибудь мячиком -
И то, если очень ему повезёт...

По улицам полным рекламной экзотики
Иду я один не спеша... чуть дыша...
Мне тысячу раз предлагали наркотики,
И тысячу раз холодела душа.

А в тысячу первый - ну, что ещё свалится?
Ночной Сан-Франциско сюрпризами славится...


Мартовское

Снег, скукожась, лежит у обочин.
Миновала эпоха саней.
Стали ночи заметно короче,
Соответственно, дни подлинней.

Все инстинкты твои и рефлексы
Пробуждают бродяги-дожди.
И естественно в области секса
Ты от марта пощады не жди.

Уши, лапы и хвосты,
И другие части тела
До стерильности чисты
И настроены на дело.
Под покровом темноты
Мы выходим на дорожку,
Мы с тобою, я и ты...
Дайте кошку! Дайте кошку!

Мы с тобой заберемся повыше,
Заберемся повыше с тобой
И свернемся в клубочки ни крыше,
Где-нибудь за кирпичной трубой.

И вот так, гениталии грея,
Пролежим мы часов до шести...
Приходи же, родная, скорее...
Нам должно наконец повезти!

Уши, лапы и хвосты,
И другие части тела
До стерильности чисты
И настроены на дело.
Под покровом темноты
Мы выходим на дорожку,
Мы с тобою, я и ты...
Дайте кошку! Дайте кошку!


Памяти Гарика Демичева  

Вот мы приходим.
И уходим.
Никто не скажет нам - зачем?
Мы пишем тысячи мелодий.
Мы пишем тысячи поэм.
Но все равно же мы уходим!
Под влагу слез.
Под шелест слов.
Оставив флоксы в огороде,
Долги,
Друзей,
Детей и вдов.
А мир по-прежнему чудесен!
Свистят скворцы,
Цветут цветы...
Еще не спето столько песен!
И кто ж споет, когда не ты?
А жизнь бодлива.
Жизнь блудлива.
Она горька
И нелегка,
И ни к кому не справедлива,
И неприлично коротка...


Наркоманы

Я надышусь зеленого дурмана...
Я уколюсь сиреневой бурдой...
Не хохочите над моей бедой!
Не осуждайте, люди, наркомана.

У каждого есть тайная болезнь.
Моя болезнь – она настолько тайна,
что если кто пронюхает случайно,
считай, навек моя пропета песнь.

Я б никому не причинил вреда,
не оскорбил бы хамством и обманом,
будь у меня зеленая бурда,
будь я богат сиреневым дурманом.

Мы не гады, не фашисты:
мы – простые анашисты.
Подскажи за три рубля,
где созрела конопля.

Но чтоб достать зеленого дурмана,
приобрести сиреневой бурды,
не щепетильны мы и не горды,
мы лезем в ваши сумки и караманы.

А пальчики предательски дрожат.
А порошок все время дорожает.
И вот нас ловят, лупят и сажают.
И бабки слабонервные визжат.

Подумайте, как было б хорошо,
спокойнее для всех и веселее,
когда б тот самый нужный порошок
лежал свободно в каждой бакалее.

Эй, народ, держи карманы:
налетают наркоманы!
За душою ни гроша:
разоряет анаша.


Валенки

Я, конечно, понимаю:
Я там пью - а ты одна.
Но и ты пойми, родная:
Чай, не девка, а жена!

Не срамись перед людями.
Не ори на все село.
Ну зачем же сразу - к маме?
С мужиком же повезло!

Старенькие валенки
да новые галоши...
Не ругайся, маленькая.
Я ж такой хороший!

Принеси-ка мне капустки
И кусочек сальца к ней.
Мы же пили без закуски,
Так дешевле и верней.

А еще бы мне яишню
И стаканчик первачу.
Перед сном - оно не лишне...
Все: молчу, молчу, молчу...

Старенькие валенки
да новые галоши...
Не ругайся, маленькая.
Я ж такой хороший!

Вот курю.  Пускаю кольца.
Тоже - сядь и отдохни.
Ну, какой же я пропойца?
Я ж без повода - ни-ни!

Вот на ферме завтра случка,
А у Клавки девять дней.
А получка...  Что - получка?
Не печалься ты о ней!

Старенькие валенки
да новые галоши...
Не ругайся, маленькая.
Я ж такой хороший!

Видишь, палец мне прижали
И раздулася щека.
Мы по пьянке попужали
Бугая-кладовщика.

Он, конечно, недоволен.
Сразу - вжик, и по губе...
Вот кабанчика заколем,
Справим платьице тебе.

Старенькие валенки
да новые галоши...
Не ругайся, маленькая.
Я ж такой хороший!

Ну и выпил.  Разве жалко?
Чай, не пост и не страда.
Скоро выпишут кварталку,
Так что деньги - ерунда.

В общем, Маня, все нормально,
И налей мне первачу,
И пойдем скорее в спальню:
Я любить тебя хочу!

Старенькие валенки
да новые галоши...
Не ругайся, маленькая.
Я ж такой хороший!


Отпусти меня