Выражение лица На Петровке мостовая, как военная тропа. Равнодушно-деловая по тропе течет толпа. Чемоданы, сумки, кейсы – вереницей без конца… Кудри, лысины и пейсы, Но – ни мысли, ни лица! Выражение лица – это божия отметка. Это так бывает редко – выражение лица. Выхожу я, рот разинув, на Бульварное Кольцо. Здесь поменьше магазинов. Может, здесь найду лицо? Здесь – центральные конторы – верный признак всех столиц. Персональные моторы, все в костюмах – но без лиц… Выражение лица – это божия отметка. Это так бывает редко – выражение лица. Со стены глядит уныло самый главный коммунар. И профессор с красным рылом начинает семинар. Если мысль – то мысль чужая, перемены – по свистку. Если что и выражает – лишь зеленую тоску… Выражение лица – это божия отметка. Это так бывает редко – выражение лица. Пьяный лидер черной сотни держит речь – и смех и грех! Как кобель из подворотни, он облаивает всех. Он в масонов верит твердо, призывает “не зевать!”. А при всем при этом морда – только гвозди забивать. Выражение лица – это божия отметка. Это так бывает редко – выражение лица. Мы все время одобряем и всегда возмущены. То надежды мы теряем, то – последние штаны. Ни грустить, ни веселиться не умеем мы, как все. Поглядите в наши лица! В них – мечты о колбасе… Выражение лица – это божия отметка. Это так бывает редко – выражение лица. Ой ты, русская землица! Или в нашей полосе выразительные лица эмигрировали все? Может, их там уважают, ублажают дурь и спесь, и они там выражают, что не выразили здесь? Выражение лица – это божия отметка. Это так бывает редко – выражение лица. Кредо Мы привыкли суетиться, выходить из берегов. Побыстрее расплатиться, чтоб опять набрать долгов. Ни продаться, ни купиться так, чтоб что-нибудь скопить. Побыстрее бы напиться, протрезветь и снова пить… Пригласишь на ужин друга, а завалят всем гуртом. Заведешь себе супругу – как избавишься потом? Заведешь себе собаку – с ней гулять три раза в день. Разнимать полезешь драку и схлопочешь по балде… Засидишься в старых девах – чем гормоны усыпить? А пойдешь “гулять налево” – можно что-то подцепить. Не пойдешь “гулять налево”, так напьешься допьяна. Мол, жена – не королева, да и сам – мешок говна. Кончен бой.  Сыграли трубы. Пало знамя.  Сдан редут. Заведешь вставные зубы – их соседи украдут. Купишь дом – и не потянешь, не расплатишься вовек. В чебуречную заглянешь – там несвежий чебурек… Не совершай необязательных движений, не принимай необязательных решений, не создавай себе “матрасных” сбережений: инфляция их съест наверняка. Не увлекайся чересчур игрой и пьянством, не отличайся незавидным постоянством, не заполняй собою время и пространство и всякий раз считай до сорока! Своя война Средневековье, злые времена… В те времена случалась не однажды всеобщая удельная война, где каждый воевал буквально с каждым. А что сейчас?  Коробушка полна. И вроде бы живём и в ус не дуем. Увы!  У всех у нас своя война, и мы её по-своему воюем. Воюем – до победы над собой – со здравым смыслом, с собственным здоровьем. Приняв почётный, но неравный бой, воюем насмерть с тёщей и свекровью. И рядом – постаревшая жена, а хочется, понятно, молодую… У каждого у нас своя война, и мы её тихонечко воюем. За то, чтоб на халяву покутить. За то, чтобы отдельно, а не хором. За то, чтобы урвать и не платить. За то, чтоб первым стать под светофором. Мы с бодуном воюем с бодуна. Завидуем, ревнуем, негодуем… У каждого из нас своя война, и мы её настойчиво воюем. А вот мой друг – такой милитарист! – идёт сквозь жизнь, не выпуская древка. И кажется ему, что он солист, и что нужна лишь лёгкая подпевка. Но я заметил – и не в первый раз – смешную ситуацию такую: в его проблемы по уши увяз, я вместе с ним его войну воюю. А если президент большой страны, устав от словоблудья над бюджетом, решает, что настал черёд войны, возможно, сам не сомневаясь в этом, тогда народ, безмолвный наш народ, проглотит всё, не поперхнувшись даже, и дружно президенту подпоёт, и за него на той войне поляжет. Сан-Пабло. Калифорния. Весна… А что там день грядущий нам готовит? Неужто завтра – новая война и снова реки слёз и реки крови? А надо мной – небес голубизна и ласковое солнышко в зените… У каждого из нас своя война. Но я свою закончил. Извините!.. День рождения Белая скатерть.  Серебро на столе. Закуски в керамике.  Напитки в стекле. И гости вот-вот придут, и среди них – мужчины. А ты рыдаешь с утра, ты размазала тушь, и с прической не очень-то прыгнешь под душ, так хоть умойся, подкрасься – зачем тебе сегодня морщины? Ты такая, как есть, и всегда ей была. Ты бросалась вперед, закусив удила, иногда лишь залетая ко мне на чашечку чая. И исчезала опять.  Тебя увлечь мог любой. И только я все эти годы – рядом с тобой. Я знаю, ты любила меня.  Просто не замечала. А кто-то замуж выходил и даже рожал, и цветы с огурцами на дачах сажал, и у многих твоих подруг теперь уже внуки. А ты ни разу не стирала мужские носки, но очень часто сходила с ума от тоски, хотя тебе всегда казалось, что это от скуки. И звони – не звони, ищи – не ищи: ты меняла колготки и меняла мужчин. Они клевали легко, и ты меняла их просто. И каждый твой старый, и каждый твой новый был не копенгаген и не казанова, не калиостро и даже не коза-ностра. День за днем, год за годом – сколько уж лет? Ты едва успевала заскочить в туалет: покурить, отдышаться, поправить ресницы и губы. И – как в омут, к тому, кто в этот вечер с тобой: бледнолицый поэт, краснокожий ковбой… А не ему б быть с тобой, эх, любимая, нет, не ему бы! Снова день рождения… Как же не всплакнуть? Взлеты и падения разом помянуть. Не сдала б косметика, не распух бы нос… Гости б не заметили глупых этих слез. Гинук Гинук, мой друг! Не дохай мне на бошку. Ты в ней уже продохала дыру. В твоей слюне микробы, вошки-блошки, А это мне, представь, не по нутру. Ты говоришь, что было бы неплохо Вдвоем согреть холодную кровать? Но ты и там – я знаю – будешь дохать, А потому прошу не приставать. Ну, неужели не понятно сразу: Была бы ты в порядке, мы б легли? Я ж не хочу цеплять твою заразу, И чтоб меня в диспансер замели. Бикицер, Соня!  Слышь, я не позволю Остатки моего здоровья красть. А если ты проявишь злую волю, Я сотворю тебе такую шмасть, Такую шмасть, такую шмасть, такую, Что семь врачей сморкалку не спасут! При этом я нисколько не рискую: Меня поймет любой приличный суд. И что ж я, как раввин, тебе толкую? Бабья полно и я еще не стар! Найду себе другую, не такую Сопливую, как Cашкин сенбернар. И что ты воешь, дура-баба Сонька? Рыдать способна сорок раз на дню! Я ж только намекнул тебе легонько, А будет хуже, если объясню. Уйди, майн либер, буду век обязан. Что значит: «Ну, куда же я теперь?» Азохэн вэй, я вами не повязан. Уйди, чахотка, я закрою дверь. Через тебя я стал ужастно нервный. Уйди, оставь незараженным дом. Не притворяйся местечковой стервой. Адье, мадам, алейхем вам шолом! Ты посмотри, как спортилась походка, Что даже скособочились клеши! Ты говоришь, что это – не чахотка? Возможно.  Это – сифилис души. Хорошо быть поэтом! Хорошо быть, ребята, поэтом! Всё с нуля начинать, всё с азов. Фантазируй себе – и при этом ни границ тебе, ни тормозов. Всякий раз, нечто новое строя, я свободен творить, что хочу. Например, называю героев: Гомофобенко и Пидарчук. Пидарчук, например, будет бабник. И у женщин, почти что у всех, разгильдяй, раздолбай и похабник, будет шумный иметь он успех. Гомофобенко – тот будет сдержан, постоянно следить за собой. И страстишкам почти не подвержен, и такой голубой-голубой. По фантазии автора, братцы, к одному и тому же врачу постучатся два этих засранца, Гомофобенко и Пидарчук. Вот такая поэма-былина… Доктор будет и сед, и красив. Он им вколет по пенициллину, на дорожку перстом погрозив. Преступивши тревоги и страхи, вознеся за здоровье стакан, оба-два постригутся в монахи и уедут служить в Ватикан. …Я облазил весь Рим прошлым летом, но не встретил героев своих. Хорошо быть, ребята, поэтом! Только пью, вот, один за троих… Коньячок с лимоном Вспоминаешь былого себя, на излишества падкого, и количество данных зароков и принятых мер… А в буфете нельзя нам уже ни мучного, ни сладкого… Поколение наших детей занимает партер. И текут, и летят, пролетают недели и месяцы. Захватил и несёт в никуда этот бурный поток. Говорили про нас: бесенята,… небось, перебесятся. Перебесимся, ясное дело.  А дальше-то – что? А что?  Лимон под коньячок, и сахарок под язычок. Не валидол, а сахарок. Такой уютный наш мирок! И из туфелек – в тапочки: ноги болят.  И надев очки… И прокашляв всю ночь – всё равно мы не верим врачам! Постаревшие бывшие мальчики, бывшие девочки, несмотря на снотворное, часто не спим по ночам. И всё реже и реже, увы, преферанс ли, гитара ли, коньячок ли с лимоном заставят подняться с тахты. Мы уже не взрослеем.  Мы просто становимся старыми. И бледнеют, линяют и старятся наши мечты… Ах, милый друг!  Ах, добрый брат! Мечтать не вредно, говорят. Порежь лимон под коньячок… А что осталось нам ещё!? Ода родам Когда жену везут рожать, мужик обязан суетиться: и собирать, и провожать, и после – ласково проститься. Бессвязно что-то бормотать, склоняясь над ее рукою, и тут же оду начертать в стенах приемного покоя. Пока у баб отходят воды, мы, мужики, слагаем оды. Пока не ясно кто кого, пока жена торчит в больнице, оставив мужа одного, мужчина должен не лениться. он должен водки накупить, забраться с нею на природу, собрать друзей и с ними пить, и прочитать им эту оду. Какая прелесть эти роды, что служат поводом для оды. Цивилизация циферблатов ...И неизбежно настанет утро, будильник новенький заблажит. И бесполезная Камасутра так нераскрытою и лежит. Мы бреем щёки, мы бреем ноги и – по Крещатику и Тверской – летим по всякой большой дороге сперматозойдами день-деньской. Мы рвёмся грудью на эскалатор, бросаем шины в потоки шин... Цивилизация циферблатов! Куда же, люди, мы так спешим!? Вот мы заварим – и не доварим. Творим, не ведая, что творим… И знаем точно: приедет барин и всем устроит Четвёртый Рим. А может Пятый – да кто считает? Их столько было – не сосчитать! Снежинка трогательно растает… Этап в пургу побредёт опять. Суровым взглядом, могучим матом пугнём и маленьких, и больших... Цивилизация циферблатов! Куда же, люди, мы так спешим!? На вернисаже и на пленэре, и после жизни – у райских врат мы остаёмся верны манере – гипнотизировать циферблат. А тот, который за всё в ответе, лишь ухмыльнётся сквозь облака: мол, что с вас взять, вы всего лишь дети того маньяка-часовщика… Тут – мирный космос, там – мирный атом, а здесь – сатрапы Сатрап-баши… Цивилизация циферблатов! Куда же, люди, мы так спешим!? Взойдёт светило.  Чирикнут птички. Присвистнет чайник.  Всхрапнёт жена. Гудок нечаянной электрички – и снова – полная тишина. А я себе наливаю чаю и пью, как-будто в последний раз… Будильник новенький отключаю и – по параболе – в унитаз… Тут – патриоты, там – демократы, а здесь – одетый в тротил юнец… Цивилизации циферблатов вот-вот, похоже, придёт конец… Дворняжка Мне не хотелось бы быть Бонапартом – мыльные царства себе создавать, судьбы истории ставить на карту и – воевать, воевать, воевать… Мне не хотелось бы быть Казановой – женщин своих, как перчатки, менять, вечно в азарте охоты за новой, и – соблазнять, соблазнять, соблазнять… Мне не хотелось бы быть Моисеем – поводырём по пустыне блуждать, нечто разумное, вечное сеять и – убеждать, убеждать, убеждать… Мне бы хотелось быть просто дворняжкой – спать на диване и косточки грызть. Просто дворняжкой по имени Сашка, жизнь напролёт размышляя “за жисть”. *** Спать пора… Уснул Бычок, Подперев спиной толчок… Пьяный Мишка слёг в кровать… Слон отправился блевать… Дверь Закрыта на крючок: В туалете спит Бычок: Спит надёжно, Как гранит! А Слона уже тошнит… Что же делать? Слон в углу Облегчился на полу, Обессиленно икнул И у двери прикорнул… А Слониха, как могла, Всё прибрала со стола, Всё подтёрла за Слоном И забылась мрачным сном… Графомания Вот тут пытаюсь разобраться я и даже плохо сплю поэтому: с чего бы, братцы, в иммиграции мы все становимся поэтами? Причем не просто стихоплетами – нет!  Мы же требуем внимания. А где же медики?  Да вот они. И есть диагноз: графомания. И заболев, терзаем лиру мы. А вирус ширится, мутируя. Но никого не изолируем и никого не депортируем. Вооружившись сигаретами – стихи слагать, оно не просто ведь! – и ощутив себя поэтами, мы начинаем стихоплетствовать. На кухне ночью, на балконе ли творим что можется и хочется, кляня всех тех, что нас не поняли, и воспевая одиночество и все рассветное-закатное, и все весеннее-осеннее, и все такое непонятное… И домочадцам нет спасения! Ах домочадцы те болезные! К утру добив свои творения, мы погружаем в наши бездны их, перебудив без сожаления. Мы их замучаем цитатами, завалим пошленькими штампами. Ведь мы цветаевы-ахматовы и пастернаки с мандельштамами. И как бы я – совсем уже не я. Совсем другие ощущения по ходу самовыражения, в процессе перевоплощения. Ах домочадцы, домочадцы, вы терпимей будьте и гуманнее! Ну, что поделать – иммиграция… И что поделать – графомания… Киевская Молодость, молодость…  Песни и девушки… Ночи короткие…  Море вина… Эх, возвратить бы всё это – да где уж нам! Минули-канули те времена. Город каштановый, преданый, ласковый… Нам и беда – здесь была не беда. В памяти доброю детскою сказкою так и останется он навсегда. Там на Андреевском – домик Булгакова, там по Воровского ходит трамвай, там пережили мы разного всякого… Ладно, дружище, давай, наливай! Так и живём – под сомнительной вывеской: лишь бы быстрее и только вперёд! Нет – посидеть, прокурить на Владимирской у Золотых Ярославых Ворот… Обременённые фальшью и масками, лезем, кряхтя, на Олимп и Парнас… Город каштановый, преданый, ласковый всё ещё ждёт заблудившихся нас… Там на Андреевском – домик Булгакова, там по Воровского ходит трамвай, там пережили мы разного всякого… Ладно, дружище, давай, наливай! Понедельник Начинается неделя. Я опять полуживой. Выходные пролетели, как фанера над Москвой Бесшабашные, хмельные – хоть немного, вроде, пил – пролетели выходные. Понедельник наступил. И не так, чтоб я – бездельник. Ну, немножко, может быть… Не люблю я понедельник. А за что его любить? А на воле – как красиво! А на воле-то – весна! Над ручьем склонилась ива. Опечалилась она. А над кем?  Да надо мною с покалеченной судьбой, что бредет, готовясь к бою, на работу, как на бой. А точнее – как на бойню, на заклание агнцов. Не печалься, бог с тобою! День пройдет, в конце концов Где по замкнутому кругу скачем наперегонки. Улыбаемся друг другу, демонстрируя клыки. Покалеченные судьбы докалечить норовим. Нет – присесть бы, отдохнуть бы – всем таким – полуживым. Сумасшедшее начальство: дым и пламень изо рта… Тут печалься, не печалься – не изменишь ни черта. Сокольники Сокольники, Сокольники… На тротуаре столики. Возьму пельмешек с маслицем и светлого пивка. Идя своей дорогою, подрастерял я многое. Сижу, вкушаю музыку родного языка. Сокольники, Сокольники… Здесь школьницы и школьники – как мы в года далёкие – гуляют до утра. Здесь весело, здесь молодо среди большого города. Гуляйте, люди добрые, а мне уже пора… Что прожито – то прожито. Но все-таки, но может быть, вернусь сюда когда-нибудь, хотя б на склоне дней. Сокольники, Сокольники, заложники, невольники вы юности моей. Заявка на Нобелевскую премию по литературе. Затопи ты мне баньку по-белому… Аль по-черному…  Аль хоть бы как… Отпотею душою и телом я. Все равно ведь Иван же дурак. Ну, дурак.  Что ж я с этим поделаю? Не Шекспир и не Байрон – отнюдь… Мне бы квасу.  Да баньку по-белому. Мне бы щец бы.  Да с бабой уснуть… Только где ж ее взять, эту бабу, мне? Нету бабы.  Есть только жена. Да безрука она, безалаберна, Что сказать – поэтесса она! Бабы – дуры.  И необходимо их После свадьбы разок отлупить, И поскачут, поскачут, родимые Щи варить али баньку топить. А с моей ведь – ни щей, ни эротики: Только ляжем, сползает с печи И уходит в “ночное” с блокнотиком, И строчит, и строчит, и строчит… Двор курями, свинями закаканный, На крыльце голубиный помет. Я у тестя спросил: может, как-нибудь?.. Тесть сказал, что назад не возьмет. Оттого и хожу вечно пьяным я. А могу помереть вообще! Экзерсисы твои с марципанами Не заменят ни бани, ни щей. Зарифмуешь, вон, кабель со шнобелем, И айда в Дом культуры скорей… Так хоть дайте мне премию Нобеля: Погибаю ж за ямб и хорей! Ночной Сан-Франциско Ночной Сан-Франциско... Огни небоскрёбчиков. Огни фонарей в субтропической мгле... И нищая пьянь с воспалением копчиков, Поскольку подолгу сидят на земле. Усталая шлюха, поправив косметику, Поправив чулки, вновь бредёт к фонарю В надежде, что кто-то оценит эстетику, Не дав ей на улице встретить зарю. Отклячит коленку и с места не сдвинется, Поскольку наутро платить за гостиницу. Пустынный проспект, электричеством залитый... Поджавши коленки и сняв башмаки, На лавочке Джонни, небритый и маленький, Лениво считает свои медяки. Прадедушка Джонни пахал на плантации. Давно ни плантаций, ни дедушки нет. А он, пребывая в грязи и прострации, Всех белых считает источником бед. И маленький Джонни в заплёванном скверике Не хочет работать на благо Америки. Мальчонка под пальмой свернулся калачиком И белыми зубками пиццу грызёт. Он станет игрушкой и чьим-нибудь мячиком - И то, если очень ему повезёт... По улицам полным рекламной экзотики Иду я один не спеша... чуть дыша... Мне тысячу раз предлагали наркотики, И тысячу раз холодела душа. А в тысячу первый - ну, что ещё свалится? Ночной Сан-Франциско сюрпризами славится... Мартовское Снег, скукожась, лежит у обочин. Миновала эпоха саней. Стали ночи заметно короче, Соответственно, дни подлинней. Все инстинкты твои и рефлексы Пробуждают бродяги-дожди. И естественно в области секса Ты от марта пощады не жди. Уши, лапы и хвосты, И другие части тела До стерильности чисты И настроены на дело. Под покровом темноты Мы выходим на дорожку, Мы с тобою, я и ты... Дайте кошку! Дайте кошку! Мы с тобой заберемся повыше, Заберемся повыше с тобой И свернемся в клубочки ни крыше, Где-нибудь за кирпичной трубой. И вот так, гениталии грея, Пролежим мы часов до шести... Приходи же, родная, скорее... Нам должно наконец повезти! Уши, лапы и хвосты, И другие части тела До стерильности чисты И настроены на дело. Под покровом темноты Мы выходим на дорожку, Мы с тобою, я и ты... Дайте кошку! Дайте кошку! Памяти Гарика Демичева   Вот мы приходим. И уходим. Никто не скажет нам - зачем? Мы пишем тысячи мелодий. Мы пишем тысячи поэм. Но все равно же мы уходим! Под влагу слез. Под шелест слов. Оставив флоксы в огороде, Долги, Друзей, Детей и вдов. А мир по-прежнему чудесен! Свистят скворцы, Цветут цветы... Еще не спето столько песен! И кто ж споет, когда не ты? А жизнь бодлива. Жизнь блудлива. Она горька И нелегка, И ни к кому не справедлива, И неприлично коротка... Наркоманы Я надышусь зеленого дурмана... Я уколюсь сиреневой бурдой... Не хохочите над моей бедой! Не осуждайте, люди, наркомана. У каждого есть тайная болезнь. Моя болезнь – она настолько тайна, что если кто пронюхает случайно, считай, навек моя пропета песнь. Я б никому не причинил вреда, не оскорбил бы хамством и обманом, будь у меня зеленая бурда, будь я богат сиреневым дурманом. Мы не гады, не фашисты: мы – простые анашисты. Подскажи за три рубля, где созрела конопля. Но чтоб достать зеленого дурмана, приобрести сиреневой бурды, не щепетильны мы и не горды, мы лезем в ваши сумки и караманы. А пальчики предательски дрожат. А порошок все время дорожает. И вот нас ловят, лупят и сажают. И бабки слабонервные визжат. Подумайте, как было б хорошо, спокойнее для всех и веселее, когда б тот самый нужный порошок лежал свободно в каждой бакалее. Эй, народ, держи карманы: налетают наркоманы! За душою ни гроша: разоряет анаша. Валенки Я, конечно, понимаю: Я там пью - а ты одна. Но и ты пойми, родная: Чай, не девка, а жена! Не срамись перед людями. Не ори на все село. Ну зачем же сразу - к маме? С мужиком же повезло! Старенькие валенки да новые галоши... Не ругайся, маленькая. Я ж такой хороший! Принеси-ка мне капустки И кусочек сальца к ней. Мы же пили без закуски, Так дешевле и верней. А еще бы мне яишню И стаканчик первачу. Перед сном - оно не лишне... Все: молчу, молчу, молчу... Старенькие валенки да новые галоши... Не ругайся, маленькая. Я ж такой хороший! Вот курю.  Пускаю кольца. Тоже - сядь и отдохни. Ну, какой же я пропойца? Я ж без повода - ни-ни! Вот на ферме завтра случка, А у Клавки девять дней. А получка...  Что - получка? Не печалься ты о ней! Старенькие валенки да новые галоши... Не ругайся, маленькая. Я ж такой хороший! Видишь, палец мне прижали И раздулася щека. Мы по пьянке попужали Бугая-кладовщика. Он, конечно, недоволен. Сразу - вжик, и по губе... Вот кабанчика заколем, Справим платьице тебе. Старенькие валенки да новые галоши... Не ругайся, маленькая. Я ж такой хороший! Ну и выпил.  Разве жалко? Чай, не пост и не страда. Скоро выпишут кварталку, Так что деньги - ерунда. В общем, Маня, все нормально, И налей мне первачу, И пойдем скорее в спальню: Я любить тебя хочу! Старенькие валенки да новые галоши... Не ругайся, маленькая. Я ж такой хороший! Отпусти меня